Произведения

РАССКАЗ "Так надо"

Рассказы
Саня Глебов аккуратно сложил газету и уже собирался убрать её в тумбочку, как кто-то ударил его по плечу.

– Ну вот, хоть улыбаться начал! – услышал он за спиной голос своего друга Вальки. – А ты и правда вышел на снимке хорошо! Дай ещё раз посмотреть.

Он протянул руку, но Глебов её отстранил.

– Валь, ты из столовой, что ли? У тебя пальцы жирные! Иди вымой сначала…

– Нет, мы с Иванычем в тракторе ковырялись, у него что-то там с мотором… Не боись, не измажу! Ну, хочешь, из твоих рук?!

Саша вздохнул и развернул экземпляр «Дальневосточного пограничника». На снимке он и правда вышел очень хорошо. А главное – с улыбкой. И вроде бы всё прекрасно, рядовой Глебов несёт свою срочную службу на границе Родины, ходит в дозоры, на занятия, спит в казарме, стреляет на полигоне, и ничего больше в его жизни не происходит. Вот и на развороте, под статьёй о взаимодействии солдат-пограничников с народными дружинниками и ребятами из ЮПД[1] красовалась фотография, где он стоит рядом с офицером Яковлевым и местными активистами.

С Валькой они сдружились сразу. Вероятно потому, что были абсолютно разные. Валентин Зубов был, в отличие от горожанина Глебова, родом из деревни. Здоровый во всех смыслах, светловолосый парень с кулаками-кувалдами, добрый и упрямый, он напоминал Сане молочного телёнка. Такой же крутолобый, губастый и ноздреватый. Серые глаза смотрели на мир с хитринкой, будто Валька задумал какую-то шутку и сам вот-вот рассмеётся. Над его деревенскими байками хохотала вся застава. И каждый второй перенял его словечки: «колидор», «резетка», «гаманюк», «одёвывайся». Разумеется, понимали – это особенности диалекта, но так тепло и нежно воспринимались эти слова из его уст, что хотелось повторять и повторять. Даже грубое «батя» вместо «папы» он произносил с такой любовью и уважением, что все завидовали его крепким отношениям с отцом.

– Ну и вот батя говорит невесте, на кой ты щикатурку купила?

– Погоди, – перебивает его Лёша Клопенко, – у твоего отца есть невеста?

– Ну да, Машка, я же говорил…

– Так она же жена твоего брата. Значит твоему отцу она невестка, а не невеста. И что такое «щикатурка»?

– Как что? Ну, такая белая… на потолок красят… – Валька переждал взрыв хохота и развёл руками. – А невеста…Ну, у нас все так говорят…

Зубова любили за беззлобность. Он никогда ни на кого не обижался. На его мясистых, словно обветренных губах всегда играла полуулыбка, обнажая здоровые, Саше на зависть, белые зубы. У Вальки их было будто с перебором, словно природа от щедрот наградила этого румяного молодца не только богатырской внешностью, крепким здоровьем, но и накинула ещё пару-тройку лишних зубов. При этом Валя никогда за ними особо не следил, даже забывал чистить и на глазах у друга однажды вытащил ими гвоздь из доски. Для Саши, у которого к его девятнадцати, было уже четыре пломбы, это был шокирующий аттракцион.

И только Валька знал о его трагедии. Несмотря на то, что на заставе отношения между пограничниками всегда были доверительными, этого, в том числе требовала и служба, никому из ребят Саша поведать о своей беде не мог. Было понятно, что в подобной ситуации пацаны будут его жалеть, а в отношении Марины польются грязные слова. Этого допустить он не мог. Потому что сам её, вот странность, не осуждал.

В Марину Саша влюбился сразу, как только увидел её в соседнем дворе. Он и сам не знал, что привлекло его в этой девочке. Чисто внешне она не отличалась от остальных школьниц. Так же ходила в коричневом платье с чёрным фартуком, на ногах белые носочки и туфельки, а русые волосы уложены кренделем и украшены белыми ленточками. Но была она какая-то необычная, молчаливая, с серьёзными, неожиданно взрослыми глазами. Она просто посмотрела вот так, долго, слегка улыбнулась, и парень понял, что пропал.

Во дворе все давно привыкли к их дружбе. Поначалу, конечно, дразнили и задирали. За громкое «тили-тесто, жених и невеста» пару раз пришлось подраться, но потом всё сошло на «нет». Да и какой он жених? Никак не мог собраться с духом и признаться ей в любви. И за всё время лишь однажды осмелился – взял её маленькую ладошку в свою. Сердце замерло, а Марина вздрогнула. Посмотрела на руки, медленно подняла голову, а потом, также медленно, высвободила свою руку. Больше попыток сблизиться Саша не делал.

Вот так, незаметно, Глебов из угловатого задиристого мальчишки превратился в рослого плечистого юношу, а Марина расцвела, похорошела и округлилась. Не изменился только её взгляд, серьёзный и задумчивый.

В армию Саню провожали всем двором. Соседи собрались за тем столом, где обычно по вечерам дед Семён играл в домино с друзьями. Мужики говорили длинные тосты, хлопали по плечу, пожимали руку. Петрович, сосед из девятой коммуналки, вынес гармонь. Изольда Петровна из третьей парадной разрешила взять её патефон. Мишка-«музыкант» притащил магнитофон. И началось: старики танцевали фокстрот «Риорита», слушали Утёсова, пели военные песни. Потом женщины помоложе подпевали Тамаре Миансаровой и Ларисе Мондрус, вздыхали под «Лучший город Земли» Магомаева. Пацаны в сторонке от старших старательно зажимали аккорды «Песни о друге» и «Прощания с горами» Высоцкого на гитаре. Когда празднество чуть поутихло, мужчины стали давать напутствия, мол, служба предстоит серьёзная, отношения с Китаем сложные, держи границу нашей Родины на замке.

Уже поздно вечером во двор вышла Марина, села на табурет, склонила, по-птичьи, голову на бок.

– Я буду скучать, – тихо проговорила она, теребя слегка увядшую веточку сирени.

– А ждать будешь?

– Ждать? – повторила она вопрос, поднимая брови.

– Да, ждать. Обычно верные девушки ждут из армии своих… – он замолчал. Не знал, как себя аттестовать. Вроде не жених.

Повисла неловкая пауза.

– Я буду тебе писать, – наконец, тихо проговорила она.

И слово своё сдержала. Писала раз в неделю. Письма были длинные, на двух страницах. Подробно описывала, что делала, что читала, на какие концерты ходила. Когда держал эти страницы в руках, так и видел, как Марина сидит за отцовским письменным столом в свете зеленой лампы, пишет ему, как обычно, склонив голову на бок. Её маленькую руку с блестящими ноготками, выпавшую из причёски прядь волос, которую она время от времени заправляла за маленькое розовое ушко, приподнятую бровь и слегка подрагивающие ресницы. И словно она рядом, можно коснуться её плечом, почувствовать запах волос и увидеть улыбку.

А потом пришло то письмо. Это был удар, пощёчина, даже апперкот. Марина написала, что вышла замуж. Что он хороший человек, тоже ленинградец, работает в издательстве. Что она счастлива и у неё всё будет хорошо. Что, как и прежде, очень дорожит их дружбой и надеется, когда Глебов вернётся из армии, он с её мужем станут добрыми друзьями.

Сане хотелось умереть.

Валька случайно застал его за хозблоком. Саша сидел на корточках, прислонившись спиной к растрескавшейся стене и плакал, закрыв лицо ладонями. Зубов сразу всё понял, без слов подошёл и сел рядом.

Валентин не утешал и ничего не спрашивал, только сказал однажды: «Значит так надо! Потом поймёшь, зачем». И так уверенно это было сказано, что Саша поверил.

И потом, в чём он мог её упрекнуть? В своих иллюзиях разве только. Именно поэтому Саша её не осуждал.

Валька почмокал губами, ещё раз разглядывая фото друга на странице газеты.

– Всё, теперь твоё лицо навсегда останется в веках, – хохотнул он.

– Почему же?

– Выпуск-то праздничный! Всё-таки к пятидесятилетию погранвойск приурочена, даже командующий войсками Дальневосточного Краснознамённого пограничного округа статью написал. Наверняка газета на доске почёта висеть будет. Да и в библиотеке на видном месте лежать. И правильно! Так надо! Пошли в псарню?

Глебов ещё раз бережно сложил газету от двадцать второго мая шестьдесят восьмого года, положил в тумбочку и двинулся вслед за другом.

Псарня была самым любимым Валькиным местом. Широко шагая, он прошёл мимо вольеров с рабочими собаками и повернул налево. Там в стороне от взрослых псов, держали молодняк. Увидев приближающихся людей, щенки устроили гвалт. Они визжали, скулили, лаяли, прыгали на рабицу и вертели хвостами. И, чем ближе Валька подходил к двери вольера, тем больше он дурел. Его чуть навыкате глаза расширились до пределов, положенных природой, он начал сюсюкать и шепелявить, и вообще имел идиотский вид. Внутри вольера он сел на пол, и его тут же со всех сторон окружили щенки. Они лизали ему лицо, прыгали на него, кусали нос и уши, дёргали за одежду и грызли сапоги. Валька же сидел, хохотал, не отгоняя юрких созданий от лица и одежды, лишь время от времени вытирал рукавом с лица собачьи слюни.

Собак Валя обожал. И не раз говорил, что если бы люди были такими же, как эти преданные и послушные животные, то мир бы был намного лучше.

– Пёс любит безусловно, без претензий и шантажа, – говорил он, по дороге обратно к казармам. – Хозяин для неё бог, друг и покровитель. И если её хозяин даёт какую-то команду, собака не задаётся вопросом, почему ей надо сесть или выполнить апорт. Она просто идёт и выполняет приказ. Ведь хозяин знает, что делает. И раз он сказал сесть или встать, значит – так надо!

– Всё-то у тебя просто!

– Да, Саня. Жизнь вообще простая штука. Делай, что велит твой долг, живи по совести, не обманывай, не воруй, не предавай. Тогда и проживёшь достойную жизнь. Так надо!

В этот день Валентин вышел в наряд дозорным вместе с Клопенко. Они проверяли левый фланг, шли вдоль контрольно-следовой полосы по берегу Амура, отмахиваясь от гнуса и мошки. Лето приближалось, градусник показывал пятнадцать градусов тепла и дождя в ближайшие сутки не обещали. На левом фланге, в соответствии с оперативной обстановкой, было определено всего одно наиболее вероятное направление движения нарушителей, – ручей Банный, впадавший в Амур, недалеко от села Джалинда. Четыре часа дозора обещали быть спокойными. Тем более, что местные дружинники-добровольцы, работающие в полях в пограничной зоне, оказывали помощь погранзаставе, когда появлялись подозрительные «чужаки». Да и школьники, эти глазастые и шустрые помощники, проживая на границе, не отставали от взрослых в проявлении бдительности. Несколько раз, по ходу игры в казаки-разбойники, ребята натыкались на незнакомцев, молниеносно сообщали о них на заставу и этим содействовали задержанию. Об одном из таких случаев сочинили песню про коричневую пуговку[2], и каждый мальчишка, вдохновившись подвигом Алёшки, хотел непременно поймать китайского шпиона.

Саша же получил наряд в дежурную группу реагирования, в «тревожку», как её называли между собой бойцы.

В двадцать два шестнадцать раздался сигнал тревоги. Дежурный сообщил начальнику заставы, что в седьмом квадрате по левому флангу обнаружены признаки нарушения государственной границы. Была найдена спрятанная в камышах лодка без опознавательных знаков. Дежурная группа с собакой отправилась в указанный квадрат. Саша прекрасно знал это место. Там как раз много кустарников, густой лес – идеальное место для перехода границы.

Вальку он увидел издалека, помахал рукой. Собаку поставили на след и она тут же повела в тыл от границы. Саша с Валентином остались у лодки на случай возвращения нарушителя. Разойдясь на расстояние около двух десятков метров, они обыскивали землю на случай обнаружения тайника.

Что произошло потом, Саня помнил плохо. Он так и не понял, как напавшему удалось бесшумно подойти к нему вплотную. Это что-то из разряда мистики, поскольку при движении по земле всегда происходят характерные шумы – треск сухих сучков, лёгкий скрип песка под подошвой, стук отлетевших от ног маленьких камешков. Даже если ты следопыт и тебе удалось не наступить на ветку, что в густом лесу практически нереально, то избежать шуршания травы при ходьбе невозможно. Он лишь почувствовал сильный удар по голове и услышал Валькин крик.

Сашка упал на траву, но сознания не потерял. Преодолевая головокружение и шум в ушах, он встал на четвереньки, убедился, что автомат на месте – преступник его снять не успел. Опёршись о ствол сосны, он медленно, со стоном поднялся и оглянулся, в поисках друга.

Справа внизу, у самой кромки воды он увидел, как Валька дерётся с незнакомцем. «Ближний бой» – вдруг возник в голове термин из учебника. Взрослый, лет сорока, мужик славянской внешности, выше на голову и явно крупнее Вальки, вдруг завёл руку за спину и достал из-за ремня нож. Не думая, и держа палец на спусковом крючке автомата, левой рукой Глебов достал ракетницу, произвёл выстрел в воздух. Незнакомец повернулся на звук. Саша наставил дуло автомата на него.

– Стоять! Руки вверх!

Потом уже обратился к другу.

– Валя, ты как?

– Ничего, нормально… – проговорил тот, вытирая кровь с разбитой губы. – Хорошо дерётся, чёрт! Но ничего, отбегал своё, вон наши на сигнал идут!

Саша повернулся в сторону, куда он указал и тут же раздался страшный Валькин крик, протяжный и громкий, похожий на собачий вой.

Обернувшись, Саня увидел друга, лежавшего ногами в воде в странной, неестественной позе. Удивился еще и тому, что руки у него были прижаты к горлу. И незнакомца, бегущего вдоль берега по колено в воде. «От собак надеется оторваться», – пронеслось в голове.

– Стоять! Стрелять буду! – крикнул он и подошёл ближе к Вальке.

И только тут он увидел, что у его друга из шеи торчит рукоятка ножа, а между пальцев струится кровь.

– Валя! Валька! – закричал Саша в панике. – Сейчас, сейчас, вон уже наши! Видишь?

Из леса выбежала группа пограничников с собакой. Но Валька уже умер. Саша это понял сразу. Поднял автомат, и дал очередь по ногам убегающего. Тот упал. Глебов поменял магазин у автомата и побежал к преступнику. Он был ранен и полз на руках по берегу, с немым упрямством двигаясь от преследователей. Саша нагнал его, перевернул на спину, закричал и начал бить. Со всей силы наносил удар за ударом, вытирал слёзы и снова бил, не слыша свой крик на выдохе. Он бил и бил этого человека, но чьи-то сильные руки его оторвали и поволокли прочь. Сашка вырывался, орал, метался, но его держали крепко. И тогда он запрокинул голову наверх и закричал…

– Деда, дед!

Александр Петрович проснулся от звука детского голоса. Он резко сел на кровати и протёр глаза. У кровати стоял шестилетний Максимка с бананом в руке.

– Деда, ты опять во сне кричал. Тебе кто снился, пираты?

– Да, внучок, пираты.

Пригладив взъерошенные подушкой волосы, вконец осознал, что он на даче, всё в порядке, просто опять приснилось что-то нехорошее.

– Деда, а ты их победил? Пиратов?

– Конечно, Максимка!

– А кто на тебя напал? Джек Воробей или этот, с щупальцами под носом?

– Джек Воробей, конечно! – дед взял мальчика на руки и посадил себе на колено. – Он же главный!

– Угу, – кивнул ребёнок, и откусил банан. – А ты почему кричал? Ты его боялся?

– Нет, я специально кричал, чтобы он испугался. И тогда я его победил.

Тут раздался женский голос:

– Максимка, иди мыть руки!

Александр Петрович спустил внука на пол и слегка шлёпнул по попе.

– Шагай, не расстраивай бабушку!

Мальчик выбежал из комнаты и тут же раздалось:

– Бабуля, деда пирата победил!

Шумно выдохнув, Александр Петрович встал и прошёл по комнате.

Странное дело, в последнее время ему часто снилась служба на границе. Снился Амур, сочная летняя зелень деревьев, ночные песни комаров. Или зимние сорокоградусные морозы, торосы намёрзшего льда на реке, и запах гимнастёрки. Снились казармы, псарня и кухня, хозблок, учебка и полигон. И как стоял часовым на вышке. С белыми от мороза ресницами, в тулупе поверх полушубка. Замерзал порой так, что не чувствовал ног. А размяться было невозможно, количество одежды не позволяло. Так и стоял «колуном», пока не придёт смена.

И Валька снился. Его сильные руки, серые глаза с прищуром и полная зубов улыбка. И накатывало разочарование.

Минуло много лет, мир координально изменился. Давно нет СССР, отношения с Китаем наладились, никто больше не роет окопы вдоль села Джалинда. И только молодой сильный парень, с его простыми и понятными заповедями, вечной присказкой: «Так надо!», остался навсегда в шестьдесят восьмом. Не женился, не завёл, как хотел, овчарку, не родил детей и не построил дом. Его смерть казалась абсолютно несправедливой и, самое страшное, бессмысленной.

Александр Петрович вышел на крыльцо, достал из кармана толстовки пачку сигарет, прикурил. Тут же вышла жена в фартуке, с кухонным полотенцем в руках.

– Саша, ты опять куришь? Это уже третья за сегодня, я считаю, – она грустно улыбнулась, поправила выпавший локон за ухо и по-птичьи наклонила голову. – Больше сегодня нельзя. И отойди подальше, дым в дом тянет.

Александр Петрович поднял руки в примирительном жесте, спустился по ступенькам, отошёл к колодцу, сел на лавочку и снова вернулся к размышлениям.

Опять вспомнилось Валькино: «Так надо!» Но надо ли было? Вот в чём вопрос…

Со ступенек крыльца сбежал Максимка с телефоном в руках.

– Деда, на! Это папа!

Александр приложил трубку к уху.

– Алло? Валя?

– Бать, привет! Только брус брать? Саморезы нужны или хватит тех, что есть? – в трубке раздался голос сына.

– Саморезы не нужны, у нас много в сарае. И половую доску не забудь! – помолчав, добавил. – Наждачку ещё, на всякий случай… И как там моя невеста?

– Бать, ну сколько раз тебе говорить, – улыбнулся на том конце сын. – Она тебе не невеста, а невестка! Невеста она была мне до свадьбы…

– Как хочу, так и называю! – притворился обидевшимся и продолжил, – И вообще, Валентин, не морочь голову, скажи толком, у врача были? Что с Наташей? Отравилась?

– Были, были… Я, конечно, хотел тебе лично…

– Что там, желудок? Она слишком много пьёт кофе…

– Пап, она здорова. Просто мы опять беременные. Надеюсь, будет девочка…

Александр Петрович прикрыл глаза и улыбнулся. Картинка мира, наконец, собралась воедино и стало легко и спокойно на сердце.

Да, так было надо!

[1] Юные друзья пограничников, в состав групп входили школьники из близлежащих населённых пунктов.

[2] «Коричневая пуговка», стихи Евгения Долматовского, музыка Даниила и Дмитрия Покрасс.
Made on
Tilda