Произведения

ПРИТЧА "КОКОН"

Рассказы
Глава 1

Среди одноклассниц Василиса считалась «белой вороной»: не была активна в соцсетях, редко выставляла фото в Instagram и сторис в TikTok.

–Это потому, что она «царевна-лягушка», – подтрунивали подруги над её внешностью, намекая на широкий рот и слегка выпуклые глаза. Впрочем, по мнению других, эти особенности добавляли ей миловидности, делали похожей на американку с глянцевой обложки журнала.

Василиса не обижалась на сверстниц, но часто задумывалась, почему она не такая, как они.

Сверстницы считали её странной. Их привычной средой обитания был «виртуал». Лишь изредка «выныривая» из него, чтобы убедиться в «скучности» реальной жизни, они снова погружались в «сети».

Жизнь сверстниц казалась Василисе поверхностной. Они напоминали ей неугомонных гусениц, «выгрызающих дыры» в интернет-пространстве. Записывать сиюминутные события в Instagram, «выбрасывать» в онлайн каждую минуту своей жизни с целью впечатлить окружающих, представлялось ей пустой тратой времени.

Она вела дневник, читала книги в бумажном формате, а ещё – мечтала стать дизайнером, чтобы привносить в мир красоту. По словам подруг, это было «не в тренде». Однако их пессимизм не мешал Василисе верить в мечту и видеть в каждой из них нечто особенное, уникальное.

Всё чаще уединяясь с дневником, Василиса изливала на его страницы чувства. Казалось, она жила в маленьком мире, похожем на «кокон», вдали от бурлящего «потока жизни».

Как-то вечером, гуляя в небольшом саду во дворе родительского дома, она заметила на малиновом кусте мохнатую гусеницу. Жадно вгрызаясь в остатки «ужина», «мохнатка» превращала крупный зелёный лист в мелкое решето.

«Дырявая жизнь», – мелькнуло в уме Василисы.

Подняв голову, девушка увидела порхающую возле абрикосового дерева разноцветную бабочку необыкновенного окраса, переливающуюся в лучах вечернего солнца. Задержав на ней взгляд, девушка в мыслях «закружилась» в потоках свежего воздуха, ощущая некую неземную радость.

Оставив корзинку с абрикосами возле малинника, Василиса зашла в комнату и, открыв дневник, начала записывать впечатления от внезапно нахлынувших чувств.

Глава 2

Незаметно девушка задремала, и мир бабочек и гусениц «ожил» в её грезах. В «уснувшем» воображении Василисы предстала ярко-красочная картина с необычными персонажами, в которой перемешались реальность и нечто необъяснимое.

Как наяву, она увидела дремлющий вечерний сад.

Закатное солнце обдало золотистыми лучами густой малинник, раскинувшийся у подножья летней беседки. В зарослях малинника слышалась возня: шумели и галдели неугомонные гусеницы, после жаркого дня устроившие «вечеринку». Хвалясь друг перед дружкой объёмом съеденной пищи, они распивали из тонких соломинок освежающие малиновые коктейли, сплетничали о соседях по саду, и публиковали сэлфи на своих страницах в сети «Caterpillar».

Лишь одна гусеница необычного цвета, по прозвищу Лиловка, сидела поодаль на колючей малиновой веточке, не желая участвовать в «ярмарке тщеславия» вместе с суетливой сестринской компанией. Мысли о великолепной бабочке, порхавшей сегодня в саду, занимали её куда больше.

«Можем ли мы обрести крылья?» – время от времени раздумывала она, пугаясь собственных мыслей. Она скрывала их даже от пожилых, видавших виды гусениц: из страха, что те её посчитают сумасбродной. Однако, ей не удалось таиться долго, и вскоре все узнали о её «болезни».

– Оставь эти глупости, – безпардонно обронила гусеница Лимонницы, глядя на мечтательницу.

Благодаря стильному салатово-желтому наряду она слыла законодательницей моды и смотрела свысока на одноцветную Лиловку.

– Рожденный ползать летать не может! – дерзко добавила она после короткой паузы. – Вера в «крылья» – это глупости!

Повернувшись к «собранию» насекомых, она авторитетно вопросила:

– Правду я говорю, сёстры?

Гусеницы дружно закивали. Как по команде, отложив в сторону селфи-палки, они начали увещевать несговорчивую «бунтарку» оставить свои иллюзии.

– Спустись на землю! – дружно пищали они. – Твои фантазии очень странные!

Лиловка молчала, однако, не спешила уступать. Она знала, что права, и не могла обманывать себя, как другие.

– Наша жизнь не заканчивается телом гусеницы, – предприняла она робкую попытку оправдаться в ответ на самоуверенные выпады сестер по огороду, но они еще больше насмехались.

– Что за блажь? – отставив в сторону белоснежную чашечку ландыша с малиновым коктейлем, расплылась в глупой улыбке безформенная гусеница Белянки Капустной.

В этот день она «перевыполнила план» по объеданию молодых капустных листьев, и желала расслабиться. Выпучив глаза на «бунтовщицу», Белянка потребовала объяснений.

Оробев от напористости грузной соседки, Лиловка замешкалась с ответом, пытаясь подобрать разумные аргументы.

– Я просто чувствую, что когда-то мы сможем летать, но ещё не знаю как это будет…

– Вот именно! – процедила сквозь розовые челюсти гусеница Краснохвостки, медленно сползая в малинник с обвивающего беседку хмеля. – Сначала узнай, потом и говори!

– Что? – с умным видом вопросила мохнатая, тёмно-коричневая гусеница, взобравшись на покрытый мхом бугорок, чтобы сделать оригинальное сэлфи. – Летать? Это за гранью логики!

Видя, что ей аплодируют, она для выразительности мысли покрутила мохнатой ножкой у своей головки.

– Я тоже с этим согласна! – поспешила ей «подпеть» гусеница Бражника, приползшая на «вечеринку» с выводком детёнышей. – Ползи-ка лучше на огород, – дала она, по ее мнению, «дельный» совет Лиловке, подтрунивая над её несговорчивостью. –Где твоя прежняя фигура? Одна кожа да кольца, потому и сэлфи не любишь делать!

Услышав это, детёныши-личинки, маскировавшиеся в листьях малинника, перевернулись на зелёные спинки, ухватились за выпуклые животики и в приступе хохота задрыгали тоненькими ножками. Не удержавшись ни листьях, они, один за другим, свалились в высокую траву.

–Да-да, – еле слышно прогнусавила крупная гусеница Майского Жука. – Лучше кушай побольше зелени, и живи себе, припеваючи, да горя не знаючи, – обратилась она к поникшей Лиловке. – Слыхала я ещё от бабки-гусеницы: «Тише ползёшь, дальше будешь».

Не успела она договорить «экспертное» мнение, как остроглазый скворец, сидевший на берёзовой ветке, стремительно бросился в малинник, и, cхватив Бороздянку за белые бока, унёс её в гнездо, на ужин птенцам.

Издав громкий вопль, насекомые бросились врассыпную. Каждый спешил в своё укрытие, забыв о «нормах приличия». Одни пытались ретироваться по тоненьким ниточкам, словно по канату, на обвивающий беседку хмель; другие, расталкивая соседей, спешно ползли к муравьиным «туннелям», чтобы укрыться хотя бы в них; третьи маскировались в пышной траве.

Личинки Бражника, не имея возможности пробиться в укрытие сквозь густые заросли травы, прижались тельцами к земле и затаили «дыхание», в надежде «перележать» внезапно постигшее их бедствие. Им явно было не до смеха. Все насекомые думали о том, как спасти свою «шкуру».

– Если веришь, то верь, молча! Не навязывай это другим! – бросила на бегу «острое словцо» гусеница Крапивницы, и стремглав поползла в заросли крапивы. Оттуда она успела снять короткую авантюрную «сторис» о жестокости этого мира, и выложила её во «всегусеничную сеть». Таким способом Крапивница регулярно повышала самооценку, которая была на уровне «плинтуса», под которым она обитала.

Глава 3

Обезкураженная Лиловка осталась сидеть в одиночестве под малиновым листом, отдав себя на волю провидения. Ей была не интересна жизнь без крыльев, а потому возможная смерть не казалась чем-то ужасным.

Она безнадёжно промолвила вслед заползающей под плинтус беседки Крапивнице:

– Я ничего не навязываю, просто делюсь.

Упрёк подруги больно «ужалил», но Лиловка его стерпела. Она всё ещё была хорошего мнения о Крапивнице. Насыщенно-шоколадный окрас её тельца живописал в воображении Лиловки красоту её «виртуальных» крыльев, и она сожалела о неверии Крапивницы. Сочувственно вздохнув, лиловая гусеница, наделённая эстетическим вкусом, подумала:

– Бедные сёстры, они не видят дальше собственного брюшка.

«Посиделки» в малиннике закончились на грустной ноте. Кружок «обличительниц» распался. Лиловка собрала белые чашечки с разлитым «коктейлем», спрятала под горкой сухих листьев разбросанные сэлфи-палки, и медленно уползла в расщелину между брёвен просевшей от ветхости беседки. Скрутившись калачиком, она начала казнить себя за неразумие. Василиса снова удивилась, что слышит все её мысли.

Вскоре в саду сгустились сумерки, на небе появилась луна.

«Может быть, и правда, лучше ползать по листьям, ни о чём не думая? – не могла остановить поток донимающих ее вопросов Лиловка. – Зачем жить в иллюзиях, мечтая о несбыточном?»

Она почти убедила себя, что логики в этом нет, и была готова пойти на попятную, «спустившись на землю».

Когда всё в мирке насекомых затихло, она прислушалась к шелесту берёзовой листвы, и ей стало грустно, что зелень погрызана гусеницами.

– Ведь какая от этого польза? – сокрушалась Лиловка о безпечных сёстрах по саду-огороду. – Один убыток. – В чём смысл их короткой жизни? Лишь портить деревья? Я хочу украшать сад, а не вредить ему.

Но об этом она боялась сказать вслух, чтобы сородичи своим осуждением не «загрызли» её до смерти.

– Какова моя судьба? – грезилось Лиловке в ту короткую летнюю ночь.

Не удержавшись, она крикнула в отчаянии:

– Неужели я обречена всю жизнь ползать по листьям и траве?

Что-то внутри продолжало говорить ей о том, что она предназначена парить в воздухе. Василиса, затаила дыхание, будто смотрела фильм.

– Мы все рождаемся ползающими, – внезапно услышала Лиловка добрый, нежный голос с высоты.

Выглянув из-под бревна, лиловая гусеница увидела великолепную бабочку Павлиний Глаз. Та наблюдала за ней ещё во время «посиделок» в малиннике, порхая возле спелых абрикос, и была свидетелем её «публичной порки». Лиловка неоднократно видела её в саду, кружащую в воздушном танце вместе с великолепным Махаоном. Она могла лишь украдкой наблюдать за «бальным танцем» грациозных бабочек, любуясь их плавными движениями и лёгкими взмахами хрупких, «витражных» крыльев. Они казались такими недоступными и такими счастливыми – свободными, как порыв ветра, который невозможно удержать. Она и представить не могла, что сможет с ними общаться.

Вне себя от радости, Лиловка хотела что-то ответить нежданной гостье, но та опередила её:

– Повторяю, – произнесла она уже более серьезно, – мы все рождаемся ползающими. Просто в ком-то загорается искра мечты, а кто-то её гасит, потому и не летает.

– Как верно, – удивлённо подумала внимательная слушательница-гусеница.

Она не могла скрыть своего восхищения великолепной бабочкой тёмно-голубого оттенка с большими пятнами-«глазами» на тончайших крылышках.

– Легко согласиться, – продолжала поучительно нежданная гостья, – что не можешь летать. Ведь иначе, надо прилагать уcилия, стремиться к мечте, а не «почивать» на листьях, скрестив ножки и расслабив кольца.

Невольной свидетельницей их увлекательного диалога стала старая Ночная Бабочка с ажурными «крепдешиновыми» крыльями. Сидя на уличном фонаре, освещавшем летнюю беседку, она коротко промолвила:

– Мечта – это прекрасно, я-то знаю. Где же мои молодые годы?

Тяжело вспорхнув с фонаря, она переместилась на оконную раму, подальше от паука, который решил раскинуть на нём невидимую «сеть». Ночная бабочка была достаточно опытной и избегала сетей, в которые попадалась более молодая «поросль».

– Твои мечты осуществимы, – кивнув усиками в знак благодарности Ночной Бабочке, обратилась к лиловой гусенице Павлиний Глаз. – Но тебе предстоят испытания, к которым твои безпечные подруги не готовы. Они не могут отказаться от прелестей огородно-садовой жизни, которая заключается лишь в том, чтобы есть, спать, и «висеть» во всегусеничной сети «Caterpillar».

«Пожалуй, она права», – внутренне согласилась Лиловка, но Василиса будто снова услышала её «мысли».

– Тебе потребуется мужество и решительность, – продолжала необычная гостья из сада. – Придётся на время «замереть» в коконе, отрешившись от окружающего мира и даже от себя. Перестать обращать внимание на мнение других и на то, что они поставят на тебе «крест». Но результат превзойдёт ожидания!

Лиловая гусеница встрепенулась. Прослыть презренной казалось выше её сил.

Заметив это, Павлиний Глаз добавила:

– Уникальный окрас твоего тельца гарантирует изумительного цвета крылья, единственные в своем роде. Кроме того, ты обретёшь нечто, о чём я сейчас не могу тебе сказать, – многозначительно промолвила она. – Подумай и не торопись с ответом! Другого шанса измениться у тебя не будет.

Сделав лёгкий взмах разноцветными крыльями, прекрасная ночная гостья улетела прочь, растворившись в ночной тиши.

Глава 4

Лиловка мечтала о крыльях, но её пугало слово «кокон», которое обозначало новое, неведомое ранее состояние. К тому же, было страшно оторваться от «социума», прослыть глупой и отверженной.

– Нет, я не смогу, не решусь, – думала она, пряча глаза от старой Ночной Бабочки, которая пристально наблюдала за ней с оконной рамы.

Вдруг она помыслила о том, как быстро, и порой, неожиданно безпечные гусеницы покидают бренный мир. Некоторые не успевают сгрызть даже пару малиновых листьев. «А так ли, на самом деле, важно их мнение?» – задалась она вопросом.

Лиловка всё более убеждалась, что удивительная и чудесная жизнь в воздушных пространствах манит её с непреодолимой силой. Замечтавшись, она увидела себя в грёзах порхающей во свете солнечных лучей и не заметила, как её веки отяжелели…

Пробудившись ранним утром обновленной и будто окрыленной, она спустилась по тонкой ниточке на мокрую траву. Исполненная новых чаяний и сил, Лиловка радостно взглянула в зеркало из капельки росы и в ужасе отшатнулась. Реальность была вовсе не такова, как ей грезилось. Из «зеркала» на неё смотрела тощая, неприглядная гусеница. Цвет тельца начал утрачивать насыщенность, она морщинилась, покрывалась чешуйками… Сравнив себя с прекрасным Павлиньим Глазом, лиловая гусеница упала в депрессию.

– Чтобы поддерживать мечту, нужна вера, – снова услышала она с высоты знакомый добрый голос. – И, конечно же, действия!

– Да, именно так, – присоединился к Павлиньему Глазу пленительный Махаон, акробатическим взмахом крылышек вспорхнувший с пушистой головки отцветшего одуванчика. – Мои неверующие в мечту друзья давно превратились в удобрение, прожив короткую земную жизнь, а я поверил в чудо и теперь летаю.

– Неужели и вы были… гусеницами? – недоверчиво-робко спросила Лиловка окруживших её прелестных бабочек.

–Да, – утвердительно ответил Махаон, хотя теперь в это сложно поверить. Но, – продолжил он таинственным голосом, глядя ей прямо в глаза, – мы согласились умереть.

Произнесённое показалось Лиловке ужасным и, отпрянув в смятении, она скукожилась. Оправившись от первичного шока, гусеница переспросила, трепеща:

– То есть, как … умереть?

По её кольцам прокатилась дрожь.

– Да, – загадочно ответили чудесные бабочки в унисон, – умереть: но лишь для того, чтобы снова ожить! И обрести новое бытие: красочное, насыщенное! Разве это не чудесно?

Вконец растерявшись, Лиловка застыла в недоумении.

– Пойми же, – размеренно произнёс Махаон, – чтобы стать бабочкой, надо умереть для жизни гусеницы.

– Именно через смерть лежит дорога в иную жизнь, – со знанием дела поддержала его речи Павлиний Глаз. – Лишь страх приземляет нас, делает никчемными. Он обрезает крылья, вводит в отчаяние.

Сказав это, она переместилась на душистый клевер, чтобы отведать сладкого нектара. Вслед за ней упорхнул и пунктуальный Махаон, торопившийся на обед.

А Лиловка осталась наедине со своими мыслями, но Василиса все равно услышала их. Размышления визитёров казались гусенице вычурными, философскими, «не от мира сего». «Да ведь я и сама не от мира сего…», – подумала Лиловка, снова неожиданно воскликнув:

– Я не знаю, как это будет, но я хочу, хочу парить в свободе! Мне не интересна жизнь без крыльев!

Удивившись такому порыву в себе, она снова воспряла.

– Ничего у тебя не получится, – проворчала неизвестно откуда взявшаяся бабочка-Траурница, остужая радостный пыл Лиловки. – Ты слишком труслива.

Её мрачный приговор прозвучал, как гром среди ясного неба. Непрошенная гостья в бархотно-вишнёвой мантии с зубцами, окаймлёнными широкой жёлтой полосой, выглядела гламурно в роскошном наряде. Втайне она претендовала на звание «Королевы луга», но никто об этом не знал.

Траурница хорошо знала, что Павлиний Глаз с Махаоном не врут, но завидовала их красоте, не желая, чтобы подающая надежды Лиловка когда-либо пополнила их дружную компанию, составив ей конкуренцию.

Неискушённая, Лиловка опечалилась мрачным «вердиктом» презентабельной, как ей казалось, бабочки.

В надежде обрести хотя бы чью-то поддержку, она поползла на широколистную шелковицу, чтобы поделиться печалью с гусенем Тутового Шелкопряда, которого считала другом. По крайней мере, он сохранял нейтралитет, когда её бранили.

– Наша жизнь на листочке так коротка, висит на тончайшей ниточке, – промямлил Тутовый Шелкопряд, глядя на недалекую, по его мнению, подругу. – Подумай вот о чём, – с надрывом продолжил он, – мои собратья на шелководческих фабриках тоже мечтали летать. Но их уничтожили ещё личинками, чтобы получить неповреждённым драгоценный шелк. Их же самих употребили в пищу в засахаренном виде.

Будучи в глубокой печали от навеянных воспоминаний, он пустил скупую слезу, и начал стремительно обгладывать листву шелковицы, чтобы хоть как-то утешиться. Насытившись, повеселевший собеседник предложил Лиловке «переключиться» на другую тему:

– Насладиться бы жизнью гусеницы, и довольно, – подвёл он черту под разговором. – Да, и кстати, ходят слухи, что сегодня ночью будет налёт скворцов, так что берегись, соседка…

Одев наушники, он уполз в «виртуал».

Печальный рассказ Тутового Шелкопряда произвёл на Лиловку неизгладимое впечатление. Бросив взгляд на оставленный на кресле-качалке яркий шелковый шарфик хозяйки дома, она побледнела. «Крапивница права: этот мир жесток!», – заключила мечтательница. От безысходности ей еще сильнее захотелось воспарить в воздушное пространство, подальше от земли с её бедами, наслаждаться прозрачной тишиной и «вкусными» ароматами разнотравья.

– И всё же, – бросила она вслед Тутовому Шелкопряду, – я решительно настроена войти в кокон!

Сняв наушники, он безпокойно переспросил:

– Что такое – этот кокон, о котором ты говоришь?

– Он похож на жаркий плотный лист дерева, в который гусеница будто обёртывается в несколько слоёв. В нём надо застыть, чтобы «перевоплотиться». Но меня уверяли, что результат превзойдёт ожидания!

– Что за блажь? – возмутился друг непонятному набору слов визитёрки. – Объясни мне подробно: ты предлагаешь «париться» в каком-то коконе, когда вокруг столько сочной листвы?

– И капусты, особенно белокочанной капусты, – глотая слюнки, запищала c грядки неподалеку изрядно разжиревшая гусеница Белянки.

– Нет, это точно не для меня! – резко ответил Тутовый Шелкопряд и, возмущенный, ретировался по тончайшей нити в заранее обустроенное фортификационное укрытие. – Жизнь одна, не надо «париться»! Тут бы ночной налёт птиц пересидеть, а она: кокон, кокон... Какие глупости! – непрестанно бормотал он, поднимаясь вверх.

Лиловке ничего не оставалось, как вернуться в сообщество сестёр-гусениц. Павлиний Глаз с Махаоном упорхнули в дальние дали и уже давно не давали о себе знать. Её же терзали прежние мысли, не оставляя в покое.

Она обречённо смотрела на сестёр-гусениц, которые ещё более закоснели в упрямстве. Никто и слушать не хотел её, как они говорили, «бредни». Лиловку считали сумасбродной и, в конце концов, на «совете гусениц» единогласно постановили: прервать всякие отношения с «бунтовщицей».

Обливаясь слезами, после долгих, мучительных раздумий, лиловая гусеница решилась на отчаянный шаг. Пожертвовав тёплым летом и его красой, цветущими деревьями, благоухающими цветами и кустарниками, россыпью ночных звезд и тихим шелестом листьев, она погрузилась в мрачный, душный кокон и замерла. Пути назад уже не было.

Повиснув головой вниз в твёрдом «одеянии», она стала неподвижной, невидимой и неслышимой. Василиса вмиг представила себя, словно завёрнутой в верблюжье одеяло. Вскоре кокон Лиловки покрылся пылью и паутиной, стал неприглядным.

Гусеницы смеялись над несусветной глупостью Лиловки, видя в ней перемены только к худшему. И лишь Павлиний Глаз с Махаоном знали, какая великая тайна перевоплощения происходит внутри кокона. «Метаморфоз», – повторяли они таинственно, с нетерпением ожидая окончания трансформации лиловой гусеницы в прекрасную бабочку.

Лиловка чувствовала боль и то, как постепенно менялась её сущность, которую она уже не в состоянии была контролировать. Временами ей хотелось проявить слабость и закричать: «Освободите меня отсюда!», но благоразумие и верность мечте брали верх. Она смирялась и умолкала, так что, в конце концов, вовсе затихла, находясь между землёй и небом.

Глава 5

Постепенно сородичи забыли о ней, потому что она слилась с внешней средой, стала неприглядной и почти невидимой.

Лишь, когда по прошествии многих дней оболочка кокона смягчилась, Лиловка будто очнулась от летаргического сна, ощутив небывалый прилив энергии, влекущий наружу. «Это я, и будто уже не я», – думала она в попытках пробиться на белый свет. Наконец, кокон лопнул, и, выйдя из него, измученная Лиловка ощутила, что вслед за ней нечто волочится. Когда это «нечто» обсохло, она, взмахнув необыкновенно красочными фиолетово-розовыми крыльями, упорхнула в небесную синеву, забыв о тех, кто остался внизу.

Шло время. Жаркие летние дни вынуждали гусениц всё чаще прятаться в малиннике, скрываясь от палящих солнечных лучей. Однажды они заметили, что против своего желания начали покрываться толстой кожицей, похожей на панцирь. Яростно противясь происходящим в них изменениям, они сдирали «кольчугу» (как её назвала Василиса) друг с друга, и тайком ползали на соседний газон, подпитываясь обработанной химикатами травой, чтобы замедлить рост «панциря», который именно так виделся взволнованно наблюдавшей девушке. От воздействия пестицидов «панцирь» распадался, и гусеницы снова обретали «свободу» жить в своё удовольствие, игнорируя законы природы. В этом заключался их «высший смысл бытия». Преобразить неразумных существ мог только кокон, но они не захотели это понять.

В конце концов, разжирев, они не смогли свободно передвигаться по саду и огороду. Прогрессирующая «гиподинамия» лишила их прежних радостей жизни. В тельцах нарушался метаболизм, развился «атеросклероз» гусеничных колец и появилась «одышка». Дегенеративные процессы набирали силу. Теперь изрядно полинявшие гусеницы готовы были приложить любые усилия, чтобы оторваться от земли и почувствовать лёгкость, легко кружить в воздухе, как бабочки и мотыльки. Но благоприятное время ушло, было слишком поздно: их обрюзгшие, малоподвижные тела уже оказались в стадии разложения.

Однажды, во время «посиделок» в засохшем малиннике, обрюзгшие гусеницы увидели новую порхающую бабочку. Даже те из них, которые страдали «глаукомой», по цвету тельца узнали в ней Лиловку – тельце по-прежнему было необыкновенного, лилового оттенка, единственным в своём роде. Но теперь она была абсолютно новой: с широкими, размашистыми крыльями, уникального розово-фиолетового оттенка, с серебристыми бороздками. От её красоты и изящества слепило глаза. Сняв солнцезащитные очки, постаревшая гусеница Крапивницы воскликнула: «Смотрите, смотрите, это – Она! Наша Лиловка летает!» Но подслеповатые соседки не поверили её восторженным возгласам. Подняв ожиревшие шеи, они увидели кажущуюся им фиолетовой бабочку, но подумали, что это – мираж.

И лишь когда Лиловка сама обратилась к ним с вопросом:

– А помните летние вечера, когда я делилась с вами мечтами? – они поняли, что это именно она, и горько зарыдали.

Особенно громко сокрушалась гусеница Крапивницы, бывшая когда-то тоненькой и изящной. Её селфи-палка давно пылилась под плинтусом веранды. Она горевала о несостоявшихся крыльях, которые могли бы быть шоколадно-бархатного цвета, если бы только она поверила словам подруги. Но драгоценное время ушло. Период, когда можно было сделать правильный выбор, канул в прошлое, вместе с беззаботными деньками, от которых остались лишь воспоминания.

Гусеница Крапивницы с грустью смотрела на подросшее поколение личинок Бражника. Они распивали малиновые коктейли, кутили, веселились, делали селфи, не понимая, что легкомысленной жизнью обрекают себя на судьбу деградировавших гусениц.

Глава 6

Гусеницы пришли в восторг от Лиловки: в один голос запели ей хвалебные гимны, которые были так желанны ей в прошлом. Но теперь она их не слышала, ибо внутренне изменилась. С большой печалью о своих бывших неверующих подругах, с которыми свела её жизнь на столь короткое время, но их теперь ждало забвение, прекрасная Бабочка улетела, оставив за собой след из серебристой пыльцы.

Выпорхнув на широкий, благоухающий разнотравьем луг, Лиловка приземлилась на красные папирусные лепестки распустившегося мака. Её необыкновенные, фиолетово-розовые крылья, приобрели чёткие очертания на фоне оранжевого диска заходящего солнца. Вокруг широкополых шапок белой ромашки и голубых соцветий «робких» васильков жужжали мохнатые шмели. «Как прекрасно, когда у тебя есть крылья!» – подумала Лиловка и неожиданно услышала знакомый добрый голоc:

– А ещё прекраснее, когда у тебя есть верные, «окрыленные» друзья»!

Подняв головку, она увидела в прозрачной синеве великолепного Махаона с Павлиньим Глазом, которые в лёгком воздушном танце увлекали её вдаль.

– И кстати, – торжественно провозгласил Махаон, – знаешь ли ты, что теперь у тебя новое имя? Тебя зовут Виола! Прежней Лиловки уже нет, ведь ты вошла в «новую жизнь»!

Согласившись принять новое имя, Виола с необыкновенной лёгкостью спорхнула с лепестка мака, и радостно полетела вслед за преданными друзьями, окрылённая новыми мечтами и надеждами.

…От неожиданного стука в дверь Василиса проснулась. В комнату вошла мама, спросив, где сорванные абрикосы. Василиса встала и выбежала в сад, заглянула в малинник, в надежде увидеть продолжение красочного сна, и, разочаровавшись, вздохнула.

Возле малинника стояла корзинка с абрикосами, которую она забыла, а на спелых плодах сидела необыкновенного цвета розово-фиолетовая бабочка, которая упорхнула, как только Василиса протянула к ней ладонь.

Вернувшись в дом с корзинкой и передав её маме, девушка заглянула в TikTok и увидела новые сторис своих неугомонных подружек. Лучезарно улыбаясь, они красовались собой, и хвастались новыми, брендовыми нарядами. Пролистав их истории, она отложила смартфон в сторону.

Василиса знала, что ее сторис была бы самой замечательной, но она сохранила её в сердце, чтобы в будущем написать книгу. Девушка радовалась прозрению, которое обрела во сне-дремоте. Она остро поняла про «кокон» для себя, который раньше воспринимала со страхом, боясь забвения и чего-то ещё, чему пока не находила объяснения. Одновременно девушка отчётливо осознала, что без унижения не бывает возвышения, что надо умереть для себя, прошлой, чтобы помочь «кокону» произвести в ней новую, лучшую. Ведь именно тогда на неё будет любоваться Создатель и весь Его духовный, нетварный мир. Она мечтала, чтобы люди читали глубокие книги, а не прозябали в «виртуале», и чтобы каждый стремился украшать этот мир, а не пожирать его, оставляя за собой лишь «дырявый след». Василисе открылось со всей очевидностью, что перед уходом в мир иной ей хотелось бы долго одарять мир людей красотой другого уровня, нежели это тщились сделать другие девушки, не понимавшие странную сверстницу.
Made on
Tilda