Произведения

РАССКАЗ "Неандерталец Блок"

Рассказы
Он проснулся в шесть часов утра, сполоснул лицо, покурил, включил телевизор, попал на фильм «Двенадцать стульев» Захарова и понял, что это великая литература и экранизация его поэмы, но не романа Ильфа и Петрова, раз речь о животе матери и плоде Иисусе, которого ищут Киса и Ося.

Вышел на балкон, подставил лицо восходящим лучам светила, набросал пару строк, заварил кофе, начал пить его маленькими глотками, листать газету «Салют», мечтать о «Литературной газете», недоступной теперь, так как надо идти за ней в киоск, купить ее, прихватить в «Магните» пакетики с «Нескафе», можно и банку «Жигулей», конечно, но лучше коньяк «Арарат», чтобы пить его по рюмочке в день и растягивать удовольствие, вешая на него свои мысли и чувства.

Сел за редактуру текста, начал набрасывать план пока безымянной поэмы, отточил рифмы и карандаш, сделал звонок Горькому, зачитал свежие строки, получил одобрение, тяжесть понимания его, небесное и голубое в речах, сходил в магазин за утонченным и редким, как шпроты, получившие по смерти мировую славу и продающиеся теперь везде. Понял, что это относится и к говядине и свинине: погибает одно животное, но его мясо издательства или телеэкраны распространяют и транслируют везде, порой накладывая одно на другое, снимая по книге фильм или наоборот.

Положил телефон, подумал о смерти, которая — не дождь, падающий на голову, но вода из-под земли, охватывающая ноги и поднимающаяся наверх. Смахнул пыль со стола, приготовил завтрак, поджарив хлеб и картофель, стружки его. Заказал пиццу на вечер, позвонив в место изготовления ее. Закурил «Вирджинию Вулф», выключил телевизор, переключив его на географический канал, глотнул томатного сока, ощутил соль на языке и губах, вперился в Беккета, его книгу, прозу, необычную, как солнце, тучи, земля, люди, воздух и вода. Надавил на виски, потер их, съел виноградину, даже не одну и пошел на прогулку.

Побеседовал с соседом, спустился на лифте, как поднялся пешком, открыл, нажав красную кнопку, дверь, вернулся, заглянул в почтовый ящик, достал из него почтовое извещение, прочел свою фамилию, вскоре отстоял очередь, получил купленную книгу Друниной, выкинул упаковку с фамилией и адресом, сел на скамью, закурил и прочел шесть-семь стихов, остался доволен, подобно пересмотру творчества Ахматовой, так как понял ее, почти что впервые в жизни, открыв издание в магазине и попав на талантливое и сильное, в отличие от предыдущих разов, когда ничто не нравилось и он уходил, положив поэта на место.

К нему подсела девчонка, извинилась за свое присутствие, сказала «я ненадолго, не помешаю вам», сидела в телефоне, поднимала голову и смотрела вдохновенно вдаль, не скрывая порою муку, спросила сигарету, смущаясь, получила ее, плюс огонек, представилась Аней, решила угадать вид его деятельности, молвила «иллюстратор», на что он кивнул, ответив «поэт, рисующий жизнь», выкурил тоже папиросу, предложил зайти в кафе «У дорог», но Аня не захотела, оставила ссылку на соцсеть, написав ее в блокнот Александра, попросила прислать пару строк, если будет время, и ушла в непостоянство всего на свете, в часть его, эпизод.

Прошел мужчина, крича «когда башку закружат снеги», пробежала фиолетовая собачка, как показалось ему, дворник подмел мусор и бред, выпавший из голов, солнце подарило лучи, решив все-таки их не продавать, а зря, как подумал он, может, тогда оно бы не забирало жизни потом как плату. Кинул в рот жвачку и опять не понял того, где он находится, так как от наименований «Санкт-Петербург», «Россия», «Земля» легче не становилось, и эти трое могли наоборот своим количеством путать следы. Нашел Аню в телефоне, кинул ей заявку в друзья, встал и двинулся за коньяком, чтобы стать умней от него и понять «зачем я живу», если вечность уже была.

«Чаренц» наградил теплом и сожжением всего лишнего в пространстве души, сохранил печаль, не тревогу, сблизил с миром людей, подъятых над городом и ходящих в метре над асфальтом и плиткой, к нему приблизилась ночь и голосом коммивояжера предложила звезды, по одной в каждый стих, он купил, расплатился, положил ногу на ногу и начал рисовать в блокноте карандашом, набрасывать прохожих и магазин, но так, будто они стоят, а он идет, маша крыльями птиц, продающихся в нем.

Зарисовки выходили забавными и тяжелыми, сочащимися «Грифельной одой», расстрелянного глазами поэта, Александру надоели заметки такие, он купил соломку из картофеля и стал им разбавлять коньяк, потому что нравилось это, обвораживало его и передавалось людям вокруг. Курение подошло к нему и предложило себя. Он взял одну сигарету, покрутил его в пальцах, принял пламя проходящей зажигалки, задымил, но больше в сторону и шутя. Рассмеялся парой отсутствующих зубов, как и должно было быть.

Старуха сделала ему замечание, он извинился и объяснил свой «праздник» тяжестью на душе, прохожая выслушала его, покачала головой и прошла осенним дождем, более не сказав ничего, но не выражая удовольствия косынкой, платьем и туфлями, образующими одно — пожилое существование, проход и удар мимо ворот — открытого гроба, в который не пускает Иисус-вратарь, ну и так далее в том же духе, в таком же обличии слов, крутящихся в уме Александра и дерущихся за лучшие места в голове.

Соскучился по девчонке, написал, не дождавшись добавления в друзья, она скинула номер, он набрал и услышал ее, пригласил на прогулку, она сослалась на занятость, предложила выходные, субботу, рассмеялась и пожелала хорошего дня, сигареты, кофе и вдохновения. Блок загрустил на секунду, половину ее, взял «Боржоми», пошел на аллею, продолжил у фонтана и под сенью дерев добивать коньяк и запивать его минеральной водой из Грузии, а если шире — планеты, солнечной системы и всего бытия.

Помыслил Фицджеральда: «Его жена взяла сумасшествие на себя, предстала сама Христом, взвалила этот груз, который Хемингуэй никому не отдал, написав, по сути, работу «Шизофрения — это праздник, который всегда с тобой», именно такое создал, но не выдержал легкости и радости или, вернее, разнес себе голову, чтобы поделиться счастьем со всеми людьми». Выкинул пустую бутылку, захотел вторую, но сдержался, возжелал меры и трезвости, которая, впрочем, убегала от него и не давала себя догнать, встав в итоге у дальнего дома и начав корчить рожицы из-за угла.

Отнес в редакцию журнала «Литература и секс» стихи, не застал редактора, подождал, покурил на улице, купив, сигарету «Ришар», вошел вслед за девушкой в помещение, отдал распечатку, получил номер ее и просьбу позвонить через неделю, чтобы узнать судьбу рукописи. Поблагодарил ее, решил сходить за цветами, но сдержался, заметив на необходимом пальце работницы учреждения кольцо. На выходе вдохнул глубоко, впустил в легкие воздух в полном объеме, поздоровался с пожилой женщиной и зашагал наугад, как камень сам по себе отрывается от земли и летит в небеса.

Наступил на жука, раздавил его, расстроился, не хотел этого ничуть, всякую жизнь ценил, но ничего нельзя было вернуть, обещал себе быть впредь внимательнее, поздоровался за руку с Брюсовым, вышедшим навстречу из-за угла, пожелал ему доброго дня, прошелся с ним по его просьбе, поговорил о поэзии символизма, движущейся к закату, поругал молодежь, читающую посты не о том, хотя и похвалил ее за интерес к творчеству вообще, угостил сигаретой Валерия, сел с ним на лавку и стал слушать его.

Брюсов рассуждал так: «Символизм — это переход от одежды к телу и дальше — к душе: я показываю кольцо — все видят палец. А вот футуризм — когда зрят палец, состоящий из колец, Терминатора перст». Блок внимательно слушал, не спорил, не возражал, только дыманул пару раз, приставив электронную сигарету ко рту. Им было хорошо, тепло не было настойчивым, не приставало к ним очень сильно, как попрошайка или девчонка. Летали вороны и кричали матом на всех. Голуби ели крошки и прочее. Воробьи скакали с предмета на предмет, не изучая его толком в школе, в которой они учились. Небо было Чехословакией, единой страной. Пока.

Брюсов вскоре ушел в Великобританию за соседним углом, через квартал, Александр посидел еще и отправился в рюмочную, взял чарку водки, бутерброд с сыром и салями, выпил, закусил, огляделся по сторонам, встретился взглядом с забулдыгой, поймал его взор, получил приглашение к столу, отказался, повторил заказ и уже только тогда встал к стойке к мужчине. Получил разговор по душам, где было «люблю полноценные стихи, так как они не толпа, а армия, войско, в отличие от белых, виршей, с отсутствием рифмы, толпой», вышел покурить с этим человеком, отдать легкие небу и получить солнце в них, сместив его влево как сердце, словно рассвет, восход, который комок в груди скоро начнет, забравшись в голову, в мозг, в котором холод и жар сойдутся, переплетутся и создадут умеренность и тепло.

Ушел, шатаясь и покачиваясь, чувствуя шторм, естественное состояние матросов, считающих воду землетрясением суши, заглянул в бордель, снял девочку, не смог ничего с ней сделать в плане соития, поговорил с ней о жизни на Марсе, которая гораздо ближе, чем принято думать, пустил слезу от звучащего хита прошлых лет, напомнившего молодость, безусую пору, но сдержал себя в целом, пристрелил, поймав в плен, лазутчика рыданий, соленую каплю, и остальные не пошли за ней вслед.

Дома хотел позвать Любовь, рассмеялся инстинктивному желанию, вспомнив, конечно, что расстался с ней, отдал ее своему другу-поэту Белому, не упустил, уступил, так как нельзя между двумя ушами — голова, и нельзя их притягивать вечно, создавая боль, но можно соединить навеки в любви, послав пулю в одно слуховое отверстие и выпустив ее из другого.

Развалился на диване, стал общаться с вымышленными своими детьми, объяснил маленькой Светлане, что она поэма, поругал небольшого Дмитрия за сломанную машинку, сходил за клубникой для них, покормил, вымыв ее и поделив на две части, чего не допустили малыши, поделившись с ним из своих порций и сжав судорогой его одинокое сердце. Он снял носки и стал дышать ступнями, втягивать микрочастицами воздух, насыщать, кормить ноги и пах, встал, принял душ, посмотрел на себя в зеркало и резко дернулся вправо, так как человек в отображении — вылитый он — послал пулю в него и разбил фильм Тарковского с той стороны.

Зашел сосед, принес самогона, отдал литровую бутыль ему, пожал руку и ушел, ничего не сказав, кроме «лечись». Александр покрутил в руках дар, в том числе Набоковский, осознал смысл произнесенного слова, понимание другими его или случайность, конечно, и синхронизм, но не стал париться над этим и не приступил к питию, решив повременить, подождать, посмотреть, как пойдет дело, захочется ли залить горе, которого нет.

e)

Выкурил две сигареты подряд, получил перевод небольшой суммы денег на свой счет, поблагодарил журнал, отправив приятный месседж, выпил можжевеловый сок, дал определение себе и подобным себе в блокноте: «Поэт только тот, кого убили: другие, дурка, тюрьма или он сам, — после чего он остался жив как поэт и жив или мертв как человек, что без разницы, так как тело — авто: можно двигаться и без него, особенно если пробки, которые среди восьми миллиардов везде». Поставил точку, вырвал листок, сжег его и написал заново то же, чтобы проверить, важно ли созданное им.

Уснул, проснулся ночью, задышал тяжело, будто бы умирал, представил Кавказ, горы, реки, шашлыки и армян, пожелал им долгой и вечной жизни, они помахали ему в ответ, позвали к себе, подошли, повели, окунули в свадебный хоровод, в душу жениха и невесты, набрали его тело, как номер, позвонили и исцелили его, дали далее спать и дышать, видеть себя кругом и быть кругом, сжимающимся в точку — планету, поставленную на экране мобильного телефона или компьютера, чтоб загореться и стать звездой.

Утром лежал и соображал, сном было пробуждение в ночи или нет, не догонял, потому забылся разгадыванием судоку, не довершил самые сложные варианты, захотел зачеркнуть их, порвать и сжечь — не стал, отложил в сторону сборник, отдалился от него, создал дистанцию и вышел в сеть. Девчонка приняла его заявку, поставила лайк его стиху и написала «привет, я сегодня свободна», будучи в сети, на что он ответил согласием, договорился на двенадцать часов, посмотрел на часы, увидел девятку и прошел на кухню выпить воды.

Пил чай через десять минут, держал кружку рукой, разглядывал стакан, видел города и дали, удивлялся им как тому, что мертво, но оживает от глаз, съел бутерброд с вареньем, побрился электробритвой, остался недоволен стареющей внешностью, попрыскался одеколоном, посмотрел телевизор, кино «Терминатор 3» и двинулся на свидание, захватив свой сборник стихов.

На лавочке в парке ее еще не было, потому он достал ручку и подписал книгу, пожелал вкусного бытия, наслаждения им, взял стакан лимонада, выпил его, привстал навстречу девчонке, вручил ей избранное свое, отметил красоту пришедшей и зашагал с ней Австрией и Германией, соединяющихся и расходящихся, целующихся мышлением, данным в их головах — в двух крупных кусках, обмазанных кетчупом крови и ждущих съедения их.

f)

Сели в кафе, молчаливом, как гроб, расположились с удобством двух обезжизненных тел, попросили червей и жуков — макарон и гуляша, перекусили, выпили пива, пообщались на запретные темы всего самого доступного и очевидного, подобного солнцу и звездам, соприкоснулись меню, которые взяли в руки, чтобы выбрать еще напитки, передумали по этой причине, разделились в плане движений и действий, и он сходил в уборную, омочил лицо водой из-под крана, вернулся и не застал ее, подождал, вышел в сеть, увидел, что она удалила его из друзей и написала: «Ты слишком хорош для меня. Так не говорят, но я чувствую давление лучших меня. Будь с ними — женщин полно». Пожал плечами, заказал виски, выпил и пошел в новый день, пытаясь догнать его и опередить.

Долго слонялся по улицам, изучал их лаем собак, направленным на него, падал пьяным, лежал, даже матерился легко, непринужденно, воздушно, но сохранял культурность, конечно, не прикасался животом к земле и асфальту, всегда был лицом к звезде, помноженной на миллионы, распаду СССР, к республикам бывшим, переставшим быть общей кучей, убегал от полицейских, которых вызвали жители, кричал «я самый великий поэт!», уносился, исчезал для себя и других, моргал и прекращал светить вообще, потому что человек виден только потому, что горит.

Очнулся у себя дома, на кровати, в одежде, стояла тишина, кончившаяся женским смехом на кухне, он встрепенулся, помог сам себе встать при помощи рук и сознания, напрягшегося внутри, вышел к звукам поспешно, увидел Любовь, удивился ей, сел на стул, взял ладонь бывшей жены в свою руку, спросил у пяти пальцев: «Откуда вы?», они промолчали и улетели пятью птенцами к одной своей матери. Любовь села рядом и посмотрела на него. Молвила, что Александр ничком валялся у дверей, сунув в замочную скважину сигарету. Он рассмеялся. Ответил небрежно, что так и должно быть, само собой. Обнял бывшую жену и посадил ее на колени, чтобы накормить орешками, лежащими на столе.

Долго разговаривали, вспоминали свои ранние годы, молодость из ничего и всего, выкурили пару сигарет «Соблазн», стоя на балконе босыми, чтобы бетон грел их тела, насыщал цементом, песком и водой, пожарили картофель вдвоем, почистив его наперегонки, выпили по пакетику кофе, разбавив его кипятком, и поиграли в футбол на приставке, где ее «Бавария» обыграла его «Реал».

Вторично поженились, сыграли свадьбу, провели ночь в романтике грубого секса, забыли о нем наутро, позавтракали вишневым пирогом, погрызли семечки «Смерть подсолнухов», написали вдвоем один стих, по строчке, вышли на улицу, посмотрели наверх и увидели солнце, которое начало приближаться, подплыло совсем близко, покружилось вокруг их голов, село на ветку дерева и начало петь, созывая себе подобную самку, ответившую ему и появившуюся вдали.
Made on
Tilda