Произведения

"Увидел мои слёзы"

Рассказы
Моей жене посвящается

(Народная песня)

Бывает так: юноша надумывает себе как бы вторую жизнь и ею живёт. Одному парню, к примеру, было безумно симпатично русское дворянство. На первый взгляд, оно способно вызвать восхищение: обилие досуга, самокопание, укоренённость в европейской культуре. Этакая игра

в англоманию. Но – на второй – более зрелый: декаданс, отрицание каких-либо духовных ценностей и тому подобное. Имей смелость оценивать себя объективно, не играй

в дворянчика, не используй близких как собственных крепостных…

…Чувство кроется в деталях, душа – в случайно обронённых или постоянно повторяемых силлогизмах. «Любовь зла – полюбишь и козла». «Жизнь отдельного индивида есть тайна, покрытая мраком». «Смысл жизни заключается в том, чтобы, просто, жить». …Наша героиня – Элечка – а это всё именно ей принадлежащие изречения – в шестнадцать лет уже работала в юношеской библиотеке. Уборщицей. Но читала она в разы больше простых библиотекарей. Примерно столько же, сколько сама директор…

…У Элечки были шикарные духи «Сальвадор Дали». Однажды, от избытка чувств она вылила на себя полфлакона за раз… Маленькая комнатка в общежитии. Вместо кухни – этакий закуток с электроплиткой. И вечный запах сырости. Рамы на окнах ветхие. Однако, наш герой – Кеша – был там счастлив. Дерево цветёт лишь единожды. (Впрочем, у отдельных чуваков дерево может цвести до четырёх раз и более, правда, – пустоцветом…) В этой комнатке Кеша так и не достроит платяной шкаф. Вместо того чтобы работать, он, как-то раз, взял, и написал шариковой ручкой на своих трениках с оттянутыми коленками: «Эля плюс Кеша равно детишко». И оно появилось… Хотя в их семье всё было вверх тормашками: она хотела одного, он – совершенно другого. А вышло всё, в конце концов, так, как никто и не предполагал…

…Иногда к ним приходили в гости друзья-актёры. Играли в «мафию». Игра – на умение солгать и глазом не сморгнуть. По-христиански – вредная, по театральному – полезная. Кеша всю дорогу проигрывал. А его друг Михайла как-то раз, уходя от них, крикнул Элечке, имея в виду Кешины неумелые ухаживания: «Он тебе руки целует?!» …Ночью она плакала и говорила, что, мол, его, Иннокентия, недостойна. Она была немного постарше. Он жалел её и написал стишок, дескать, она похожа на гнома, «которого никто никогда не любил». …А ещё у него была некая утопическая теория о том, что «он откроет

в женщине свою – особенную – красоту». Он боялся красавиц. Но восхищался ими…

…Исповедальная хроника. Хронометрическая исповедь. Спустя время, Кеша ужаснётся тому количеству страданий, которое он своим безответственным поведением вольно и невольно причинит Эле. Он сам дал согласие жениться. (Не смог ей отказать.) Впоследствии, они стали супругами и… врагами. Кеша был тайным карьерюгой. Мечтал покорить столицу. А его жена нуждалась в семье и ребёнке. Возраст поджимал…

…Их дочке доходил второй годик, когда Кеша решился на предательство. Он не смог бросить институт ради семьи. Слишком возмечтал о высшем образовании. Но дело не в этом… Затем он совершил ещё один шаг в пустоту. Вступил в общение с тёмным духом. Мол, талантливому человеку многое простительно ради его таланта. Типа, он – самый смелый и к тому же – музыкант. А, на самом деле, он был избалован и не приучен к понятию «табу». Окунулся в зловонный водоём «травки». Ощутил себя восточным человеком. Дескать, «Запада нет, есть тоска по Востоку». Опять – какая-то вымышленная пра-жизнь – на полуострове Индостан…

…В момент женитьбы он думал так: «жена обязана целиком и полностью принадлежать мужу». Её же концепция была куда более реалистична: «два человека да будут вместе вопреки всему…» Чтобы кому-либо что-либо простить, надо, вначале этого самого «того», возлюбить. А для того, чтобы возлюбить, мужчине необходимо понять, хотя бы, кто он – этот мужчина – есть и без чего в жизни обойтись он, просто, не сможет…

А ещё в их браке был такой важнейший момент, когда Кеше очень захотелось наказать Элю. Однако, как оказалось, наказывать свою вторую половину можно только бойкотом. Но, ни в коем случае, не изменой. Измена есть трещина в сосуде под названием «брак». …В нынешнем мире, действительно, мало кто хочет страдать. Страдают, по крайней мере, те, кто любыми путями пытаются сохранить семью…

…Кому он теперь докажет, что никогда не хотел намеренно мучить свою жену? Он, просто, очень чересчур жалел себя. …Залюбленный мамой инфантилизм… Вот год, в котором он оканчивал институт. На тот момент

Кеша уже жил с любовницей. Спал с ней на той же кровати, с которой два месяца назад прогнал родную жену

с дочкой. Ночами ему порой плохо спалось, наверное,

оттого что его насквозь прожигал стыд перед Богом. Кеша извивался, как уж на сковородке, и просил, мол, можно, Господи, я возьму себе другую жену? Дескать, произошла ошибка… Но как же ваша совместная дочь? Отвечала этому ублюдку его же совесть. И как быть с Божьим обетом хранить семьи? Весь год внутри Кеши жила жуткая решимость изменить свою жизнь. А под Новый год его силы

иссякли, и он сломался. Мама прислала ему письмо с дочкиной фоткой. И он понял, что в девочкиной головке зреет разум. И – стушевался перед этим будущим разумом…

Самое страшное в жизни – это, когда не знаешь где ты

и с кем. Там или здесь? С женой или с любовницей? Когда ты, просто, висишь в воздухе. Без якоря. Без балласта.

Когда сразу две женщины страдают из-за одного рохли.

А звёзды это – глаза нашего Бога. Иисуса Христа…

…Тот год был самым жутким в жизни Кеши. И в их совместной, тоже... Он уже встретил его – новый – нелепо. Перепутал адрес съёмной квартиры друга, где-то – за станцией метро «Выхино»... На восьмое же марта они с Элечкой разругались. Поводом были жемчужные бусы. Но это был лишь повод, на самом же деле, Эля сердцем чуяла – Кеша пустой. Совсем её не любит. Этот макак уже совершил прелюбодеяние. И вот – решил бросить свою жену. Первую, главную, единственную, Богом данную. Скольких мужчин соблазнит его предательство…? А ещё Кеша начал, что называется, «шить жене дело». Мол, она не любит мою маму – ра-аз, поправилась сильно после родов – два-а (обычное дело для взрослой женщины), курит помногу – три-и, во всём пытается брать надо мною верх – четы-ыре.

А Элечка же всю жизнь собиралась быть с Кешей!.. Итак, дело было сшито, к тому же, начиналась весна. И он уже успел «вкусить беспредел». «Единожды вкусив который, потом всю жизнь начинаешь ощущать голод». И, однажды, он выпроводил Элю из общаги вместе с дочерью…

…Роды были тяжёлыми. Их дочь – Марианночка почему-то шла спиной... Элечкина мама, в момент родов, стояла в больничном скверике, и, от громких криков дочери вся поседела. Новорожденной надо было покупать кучу

лекарств. У Кеши дела с работой не клеились. Ему тогда один друг дал на реализацию несколько ящиков вина.

Кеша не сумел продать ни одного. Поездил-поездил по

городу и от обиды, прости его Господи, украл у друга ящик вина… Элечка, тем временем лежала с дочкой в больнице. У малышки чуть было не отказали почки. А отец преспокойно ходил в рок-клуб. В это время Кеша должен был

и не смотреть в сторону посторонних девушек. Но он

волочился за каждой красивой юбкой. Он, в свои двадцать два года, не умел жалеть жену. А она страдала с плачущим

и день и ночь ребёнком на руках. Кеша же спокойно ходил в городскую баню и покупал себе новые виниловые диски. «Твои глаза – как океаны», – пел бард Суханов. «Из-за нежности я погубил свою жизнь». Это – на стихи Рембо…

…Какая смешная и нелепая попытка оправдаться!.. Тогда, в общежитии, в лесах Подмосковья, обретя свою

семью, Кеша, увы, стал стремительно терять учёбу. Элечка ежедневно готовила борщ и фасоль с мясом. Кеша же был вынужден расклеивать по столице глупую агитацию

«Голосуйте за партию любителей пива!» Клеил – прямо

на Садовом кольце… Они оба были максималистами.

…Она приехала к мужу-первокурснику в Москву. Привезла в подарок ему ящик тушёнки и светло-голубой плащ. Это означало – любовь и преданность. Они переходили с Казанского на Ленинградский, когда Эля сообщила ему о своей беременности. При этом, что пронеслось в его голове в первую очередь? То, что с такими делами им не суждено никогда перебраться в Москву. Эгоистично? Она мечтала родить от любимого мужа. А мужу было не до этого. Можно ли её за это осуждать? Скорее его – неготового к отцовству. Не смог воспринять беременность своей жены, как дар Божий. Элечка почувствовала всё это и жутко обиделась. И ушла в гости к своим друзьям-худож-никам. Вернулась она к нему в общежитие ночью, слегка подшофе. Легла спать на полу, не снимая куртки.

Иннокентий посвятил Эле стишок. Там была единственная живая строчка, остальные – дохлые. «Ты нарисуешь мне сад, где я умру». «Умру» – значит, – не буду влюбляться. «Влюбляться» – для Кеши и значило «жить». Этим «стишком» он, как бы, приговорил себя к Эле. А, когда окончательно созрел для предательства, ему пришлось

писать «отворот»: Я уснул в твоём саду. В уголке твоего холста. Под райскими деревьями, изваянными твоей рукой…

Дальше шёл какой-то сумбур в стиле, так всею Европою любимого, но всё-таки ненормального с точки зрения элементарного здравого смысла Шекспира. Кстати, талантливые Элечкины пальчики имели форму бутылочек…

…Однажды, Кеше приснился сон, как будто они с Элей идут по болоту. Прыгают с кочки на кочку. Она – впереди, он – чуть позади. И ему всё время хочется попросить у неё прощения за то, что он её предал. Как только он начал просить, тут же провалился в тину. Не успел.

…Как-то раз, во время театрального фестиваля, который проводился у них в провинциальном городке регулярно, Иннокентий сидел в ресторане за одним столиком, с некоей госпожой Вэ. У этой особы было замечательной красоты лицо и довольно своеобразная фигура. И она ему вдруг сказала фразу, которой попала в его сердце, прямо

в центр его переживаний: «В жизни каждый из нас бесконечно и безнадёжно одинок». И он уверовал. От этой госпожи Вэ когда-то отказалась родная мама и, поэтому ей было обидно за себя. В том числе, и эта – низкая, злая

истина побудила молодого Кешу предать свою жену…

…Эля любила его безумно. Будучи жутким трудоголиком, она всегда пыталась угодить мужу. Однажды,

пошила для его бездарного спектакля огромную кучу бурлескных цирковых костюмов. Беда Иннокентия была

в том, что он стал встречаться с Элей не ради брака, а ради «отношений». Жениться ему пришлось. Те, кого он на

самом деле любил, с ним не шли. Тогда, но пошёл с той, что любила его... По большому счёту, Кеша был трусом. Жизнь есть игра. Играть надо по-крупному. И – в любви,

и – в карьере. Так думают все достойные люди, пока,

однажды, им на пути не встретится, кто бы вы думали (?), да, сам Господь… Эля жутко ревновала и была права. Как-то раз, Иннокентий слегка очаровался одной девушкой – меццо-сопрано и написал в дневнике:

При встрече с красотой,

которую, бессильна передать рука,

на несколько минут становишься поэтом…

Повод для ревности? Стопудовый.

…Когда Кеша вернулся к Эле, после трёх лет своего блудного отсутствия, то он, было дело, размышлял над тем феноменом, что единобрачный муж, потеряв семью, на всю жизнь теряет своего ангела-хранителя. И, как бы зависает в воздухе. Без балласта и без ветра. «Мои ангелы в твоём доме остались…» Отцу же Иннокентиевому Эля понравилась. Скромная, мол, такая женщина. Впрочем, ему нравились все особы женского пола, с которыми он когда-либо видел своего сына. «Сынок, я сегодня видел, как ты

с одной мадам гулял по Комсомольской улице. Какая на ней шикарная шуба».

…Элечка до свадьбы жила с неким комплексом,

дескать, она недостойна хорошего мужчины. Мол, она – второй сорт. В реальности же, была она весьма высокомерной дамой. И комплекс этот служил, может быть, неким противовесом её самомнению. Кеша же, в её ночных нечаянных слезах, почувствовал душу страдающую и жутко

пожалел Элю. Жалости его хватило ненадолго…

…Марианочка-дочка. Как трудно ей было воспринимать своего «плохого папку». Как-то, декабрьским вечером, они сидели на кухне. Отец делал кормушку для птиц:

«Разве, в декабре у нас с тобою мало дел?..»

…Он предал это маленькое существо. Что ни говори, когда Эля узнала, что Иннокентий живёт с другой женщиной, она перестала давать ему дочку.

Кешкино сердце рвалось на части, однако, при этом, он даже не задумался о том, чтобы вернуться к своей разнесчастной жене… В тот декабрьский вечер, дочка готова была отдать ему все кукурузные палочки и все семечки. «Угощайся, пап!» Господи, где та цена, которой можно вернуть эту детскую любовь?!.

…Это была их осень, осиянная Элиной любовью. У Кеши на душе было пасмурно. Душа заранее плакала. Каждую неделю он наезжал к Эле. Однажды, в её рабочее время, они гуляли по скверу. Там их застал Элин начальник – довольно-таки бесталанный режиссёр. А, быть может, кто-то, просто настучал на Элечку. Это было начало девяностых.

Из подворотен и шашлычных разносилась бесшабашная плебейская песенка «Два кусочека колбаски». С продовольствием было туговато. Этот самый Элин режиссёр поручает ей нарисовать эскизы костюмов к детскому спектаклю

с глупым «вторичным» названием «Ну, Волк, погоди!»

Ей же вся эта затея жутко не по вкусу. Она ссорится со своим руководителем, прямо на собрании коллектива театра рвёт злополучные эскизы и увольняется. Позднее, лет

через шесть, Иннокентий будет пытаться устроиться

в этот театр в качестве актёра…

А тогда, в начале девяностых, влюблённый Кеша предлагает Элечке вместе бросить курить. Продержавшись три дня и уйдя из театра, Эля скажет Кеше по телефону: «Если хочешь, чтобы я бросила курить, бросай меня, ибо я никогда не смогу этого сделать». …Тогда же они начинают встречаться в Иннокентиевом общежитии.

Потрясённый Кеша пишет текст: «У нас с тобой есть две Покровские тоски. Два наших взгляда на редеющий снежок». Дескать, они, находясь в разных городах, смотрят одновременно на первый снег и, почему-то, тоскуют

одной тоской. Но тоска эта не столько от снега, сколько, наверное, от предчувствия трещины в их отношениях.

… Он вернулся к ней на три года. Из тех трёх лет каждая мелочь кажется ему теперь какой-то светлой. И то, как он, однажды, смастерил нарды, и, как-то раз, играя с женой в нарды, сказал ей, что, мол, соседский мальчишка бегает

за нашей дочкой, но нам такой зять не нужен, ведь он –

не умён и не богат. Как будто в жизни всё решают ум

и деньги…

…Стали же они парой в местечке Лазаревское, что под Сочи, во время очередного театрального фестиваля. Это было лучшее время в жизни нашего героя. На одной из

сохранившихся фотографий, Иннокентий держит Элю,

из-за всех сил скрывающую своё безумное счастье, за руки и, при этом, дует ей в волосы… Она целовала его прямо на сцене… Во время спектакля по прозе Даниила Хармса, её пальцы встретились с его ладонью и, неожиданно для

него, между ними произошло некое осязательное объяснение в любви…

А ещё в Лазаревском жила некая Элина подруга, про которую Эля сказала, что та, мол, слишком сильно растворяется в любимом мужчине. Так, мол, нельзя. А ведь сама растворилась в Иннокентии. Однако Элечка всегда пыталась надеть на себя как бы личину сильной женщины,

некоего аналога мужчины в юбке. Хотя, на поверку была самой обычной, только творчески одарённой. Но – слабой. Дело в том, что когда-то, лет сто пятьдесят назад, женщины взяли и объявили мужчинам войну. На своих боевых знамёнах они начертали много вздорных девизов. В том числе и: «Даёшь мужа-ровесника!». И, надо сказать, они эту войну выиграли. Но, почему-то, счастливых браков, стало от этого меньше. Элечка всё-таки по сути своей

была суфражисткой…

…Итак, последние три года их совместной жизни были омрачены тем, что Иннокентий окончательно разлюбил свою Элю. Конечно же, главной причиной Кешиного охлаждения стала его измена. То, что он уже отведал более

молодого тела. «Тучи слёз» – прольёшь ты, прежде чем очистишь своё сердце от греха». Так сказал святой кронштадтский старец... Конечно, она помногу курила, и сильно поправилась после родов. Но, страшнее было то, что наш Кеша, в свои двадцать восемь, никак не мог освободиться от ужасной жалости к самому себе. Он вопрошал: неужели это – всё? И больше – ни грамма счастья в его жизни

не случиться? Прибавить к этому регулярные Кешины карьерные неурядицы...

…По понедельникам он, обычное дело, покупал свежую газету объявлений, и названивал по телефону. Пробовал грузить шифер. Зарплату задерживали на три месяца.

Пытался стать мебельщиком, не выдержал. Работал ведущим концертов хорового коллектива – платили мизер с задержкой на два месяца. Был корреспондентом на оном из местных телеканалов. Там многих кидали с зарплатой,

кинули и его. Вёл театральный кружок при художественной школе. Зарплаты хватало только на два месячных проездных билета. Вёл предмет «клоунада» в частной цирковой школе. Два проездных. Обиделся, ушёл. И, наконец, попал

в частную театральную труппу, которая ходила по городским детсадам с неким «пиратским» спектаклем. Мизерная оплата труда. Трудные девяностые годы. Вот это дело было по нему. На последнем месте он продержался около двух лет. А после этого двадцать лет выступал в детских садах…

…Погубить свою вторую половину. Погубить себя… Однажды Кеша – московский бомж – вернулся в семью. Эля, встречая его, поставила аудиозапись песни «Я люблю тебя, Кеша!». Надела на трёхлетнюю Марианочку лучшее платьице, и попросила её станцевать для папки… Когда Иннокентий бросал свою жену, он успокаивал себя тем, что ребёнка бросать не собирается. Это, конечно же, был самообман. Тёща тогда сказала ему, что, мол, «появится

у тебя новая жена и заставит она тебя забыть свою дочь». Идеальных женщин, увы, не существует, а, если и существуют, то – они всё время проходят мимо нас…

…Эля давно заприметила Иннокентия. В армию писала письма только она – все два года. Как только он «дембельнулся», приехала и встретилась с ним. Со своим зеленоглазым принцем. И, вскоре после своего дембеля, Кеша как-то невзначай, влип, втюрился…

…Нет, ему, конечно же, нравилось работать «прессовальщиком» макулатуры. Хозяева – бандитского вида качки – платили аж полторы тысячи в месяц. И то, что при этом Элечка требовала ещё денег – было вполне нормальным явлением. Мол, «я – художник, ты – добытчик, а двух художников в одной семье быть не может». Актёром работать ему она не разрешала. Немного перегнула палку

со строгостью… За их совместную одиннадцатилетнюю жизнь она трижды вставала на колени перед безжалостным мужем. И все три раза он – был непреклонен, скорее – безжалостно бесчеловечен… Первый – чтобы не выгонял их из Москвы – на руках маленькая дочь – выгнал. Второй – чтоб разрешил родить второго ребёнка – не разрешил. Третий – чтоб окончательно не уходил. Ушёл. И всё же, помилуй его, Господи!

…Дело было в конце восьмидесятых. В нашем, лучшем в то время в городе, любительском театре, первой красавицей слыла некто Ю. Элеонора же – художница до мозга костей – внешние данные имела довольно-таки средние, но, как хорошая «визуалистка», стала лучшей подругой красотки Ю., в которую о ту пору были влюблены несколько несчастных парней-актёров, в том числе и Иннокентий. «Визуалист» же может моментально отличить красоту от посредственности… Как-то раз, театр был на гастролях, актёры жили в гостинице. Кешу занесло в номер, в котором жили Эля и Ю. Элеонора сидела с ногами на заправленной кровати и элегантно курила в стиле Ахматовой. И она сказала нашему прынцу что, мол, «Вам предстоит в будущем такая жизнь, в ходе которой Вы, как, впрочем, и друг Ваш Алёша, будете много духовно расти.

И я, мол, уже сейчас уважаю вас за этот предстоящий рост». В ту же ночь Иннокентию приснился сон: идут под ручку две подруги – Эля и Ю. И на обеих – наряды невесты. Ю. – в длиннющей фате, а Элечка же, просто, – в белой кружевной шляпке с широкими полями. И, впоследствии, они обе вышли замуж. И обе, довольно-таки рано умерли: Ю. – в сорок два года, Элечка же не дожила двух недель

до сорока восьми...

…Элеонора поразила юного Иннокентия тем, что во времена перестройки, когда было разрешено печатать всех ранее запрещённых писателей, она покупала и безвозмездно раздаривала друзьям книги с произведениями Набокова, Хлебникова, Платонова, Шмелёва иже с ними...

…Эля жила в областном центре, Кеша – в районном. Их друг и педагог, и режиссёр пригласил как-то юную

художницу в гости. И тогда, в частной беседе с Иннокентием, Элечка, как бы невзначай обронила, мол, к семнадцати годам, а, на тот момент ей было уже – девятнадцать – она прочла всего Достоевского. И, мол, после этого ей стало немного скучно, поскольку Фёдор Михайлович, как известно, – вершина отечественной словесности. Иннокентию же о ту пору было пятнадцать, и он имел об этой «вершине» довольно смутное представление. Признаться же в этом эрудитке-Эле он постеснялся, но та, видимо, поняв, в чём дело, попыталась в двух словах объяснить суть прозы

Достоевского: «Чтобы жить духовной жизнью, русский

человек должен много страдать». Сама же Элеонора страдала в своей жизни очень много: от недостатка мужского внимания, от своей профессиональной «недовостребованности» и не признанности. Встретив же Кешу, и решив пойти с ним по жизни, она, сама того не желая, в десятки раз усугубила свои страдания…

…Иннокентий встретил свою бывшую жену, первую

и настоящую, в морге. Ранним августовским утром. В ритуальном зале было душно. Из всех собравшихся лишь один знакомый скульптор пожал Кеше руку. Всей остальной компании он был противен…

…Ещё в автомобиле, по дороге в областной центр, Иннокентий думал о том, что август – это месяц покойной Элеоноры. Месяц, в котором она родилась и скончалась. Месяц, во время которого закружилась их романтическая карусель. Месяц, который своими неожиданными похолоданиями и дождями, напоминает вдруг об осени, и тем

самым побуждает русских людей с тонкой душевной организацией неожиданно впадать в депрессию. В подобной поздне-августовской депрессии новопреставленная Элеонора прожила чуть ли не всю свою жизнь. Кому из нас

не знакомо это августовское разочарование, связанное

со скоротечностью российского лета?! «Последний день лета – твоё появленье на свет. Прощанье с теплом. И – вспомнился, вдруг, твой портрет. На нём ты печальна, как будто бы перед слезой. То ль – с летом прощанье, а то ли – прощанье с тобой…»

…В тот день самым тяжёлым моментом было появление в морге их дочери Марианночки. Она не плакала,

но как-то очень часто дышала, и всё время дёргала ножкой от стресса, точнее, от шока. Иннокентий подошёл

к дочке и обнял её, но она вскоре отстранилась, с некоторой долей брезгливости, и обняла бабушку-маму покойной Элеоноры. Вот для кого это было двухсотпроцентное

горе… А ещё, в этот страшный день, Кешу поразил их

с Элеонорой общий друг-режиссёр, приехавший вместе

с ним на похороны. Во время поминок он встал и неожиданно для всех прочёл стихотворение местного поэта

Саши Седова, смысл которого заключался в том, что всякая смерть есть, прежде всего, второе рождение для жизни вечной... «Желаю тебе заново родиться в Вечных Обителях, Элечка! Прости меня, хотя бы ТАМ!»


Made on
Tilda